Ты вглядываешься в чернеющую вдалеке пучину пустоты океана. Волны лениво перемалывают береговую гальку, и в этом звуке тебе чудится утробное, голодное чавканье. Из темноты проступает его силуэт, ты видишь мокрые темные волосы, облепившие лоб, и маленькую бледную ладошку — раскрытую, протянутую к тебе.
В юности ты не бредил отцовством, все твои силы уходили на то, чтобы добиться успеха в работе, пойти по стопам отца и заставить его холодные глаза вспыхнуть хотя бы подобием гордости. Ты рос на дыбе между двух крайностей; с одной стороны — удушающая, параноидальная гиперопека матери, которая с годами превратилась в маниакальный психоз, завязанный на стерильной чистоте и яростном вылизывании всех углов в доме; с другой — ледяное, калечащее отторжение отца. Для внешнего мира твой старик был образцовым гражданином, столпом общества и кормильцем, которого соседи ставили в пример своим непутевым сыновьям. Но дома, за закрытыми дверями, он превращался в ледяную глыбу, ты видел лишь его затылок, вечно искривленный в брезгливой гримасе рот и тяжелый, обесценивающий взгляд. Ты расшибался в лепешку, пытаясь "дотянуться до его уровня", что бы это ни значило. Тогда ты и уяснил — любовь нужно заслужить.
Ты обрубил все контакты с отцом, едва тебе исполнилось тридцать пять. К тому моменту ты многого достиг: прочное уважение коллег, любящая красавица-жена, просторный кирпичный дом, две машины на подъездной дорожке и ластящаяся у ног собака. Ты наконец осознал простую истину: глупо тратить жизнь на погоню за чужим одобрением, даже если это твой собственный отец. Но у судьбы было отличное чувство юмора, когда ты решил, что взял от жизни все, она подбросила тебе главный подарок — твоя жена забеременела.
Кто бы мог подумать, что из тебя получится ТАКОЙ отец. Панически боясь повторить сценарий собственного детства, ты растворился в сыне без остатка. Ваша связь не имела ничего общего с дежурным бросанием мяча в кольцо по выходным на заднем дворе и покупкой хот-догов в парке. Ты знал наизусть расписание его утренников, помнил каждый выпавший молочный зуб, его первое неловкое слово, какими неуклюжими были его самые первые шаги. У тебя была настоящая семья, пока вы не решили провести отпуск на берегу океана в Солтерс-Порт.
Первые сутки после пропажи сына вы с женой провели в полицейском участке. Обезумевшие, раздавленные внезапным горем, вы цеплялись друг за друга, словно утопающие. Ты сжимал ее в объятиях, баюкал, шептал какую-то чушь, чувствуя внутреннюю потребность стать ей защитой. Хотя, тебе самому не помешала бы защита, ты был так уязвим. В те часы ты не думал о себе, в твоей голове набатом стучали только две вещи: твой маленький мальчик, растворившийся в воздухе во время вечерней прогулки по пирсу, и сотрясающаяся от слез женщина, вжимающаяся в твою грудь.
Дни сменялись неделями. Поисковые группы исследовали побережье, офицер и его напарник прочесывали город: опрашивали угрюмых местных жителей, совали снимок мальчика под нос пьяным рыбакам, заезжим строителям и пропахшим перегаром завсегдатаям баров. Но ничего не нашли.
Эту фотографию показали и мне. Офицер пришел в архив сам — бледный, осунувшийся, он тяжело снял свою шестиугольную фуражку и вытер пот со лба: "Извини, Мелани, но мы обязаны опросить всех". Я взяла в руки глянцевый прямоугольник, мои брови страдальчески сошлись у переносицы: "Боже, какой кошмар... совсем еще малыш!" Я подняла полные сострадания глаза на полицейских, а затем медленно перевела их на тебя. Ваше генетическое сходство было очевидным — те же непослушные вихры на висках, тот же разрез глаз. Разумеется, я не сказала этого вслух, лишь еще раз вгляделась в лицо твоего сына на снимке, делая вид, что судорожно копаюсь в памяти. Ни у одного человека в этой комнате не возникло и тени сомнения: я искренне, до глубины души хочу помочь убитому горем отцу.
Спустя две недели вы сдались. Уехали обратно в Бостон, увозя с собой все еще теплящуюся надежду. А через месяц ты вернулся один — по короткому звонку из участка. Они нашли куртку, темно-синюю плащевку, которую ты сам застегивал ему перед выходом в тот вечер. Ткань задубела от соли и покрылась уродливыми багровыми корками засохшей крови. Вердикт следствия был вполне логичный: несчастный случай, падение с пирса, сильное течение, тело унесено в океан. Рыбаки зацепили куртку сетью совершенно случайно; мальчик, скорее всего, сильно ударился головой о скалы при падении — отсюда и кровь.
"Нам очень жаль", — пожилой офицер положил тяжелую ладонь тебе на плечо.
Нам очень жаль...
Ты слышал эту проклятую фразу так часто, что она начала вызывать у тебя рвотный рефлекс. Ты возненавидел ее всем своим существом, она пристала к твоему небу куском гниющей плоти. Что они, блять, вообще знают о жалости? Твой сын мертв.
Я убила его.
Он пошел со мной сам, даже не подумал сопротивляться. У меня доброе, располагающее лицо, мягкий голос и теплая, уютная улыбка. Люди охотно мне верят, в особенности дети, особенно такие маленькие и беззащитные, как твой мальчик. Мы шли темными переулками, петляя между старыми домами. Я умело обходила пятна фонарного света, чтобы не привлекать ненужного внимания. На мне был длинный тяжелый плащ, а глубокий капюшон скрывал лицо — обычная предосторожность, ничего такого. Мне не было жаль, я проделывала это столько раз, что это превратилось в рутину.
Пока мы спускались в сырую, пахнущую разлагающейся рыбой нижнюю ущелья, вы с женой все еще бегали по пирсу, срывая голоса и вглядываясь в темноту. Вы кричали его имя, наивно веря, что он просто спрятался, просто играет. Вы еще ничего не понимали. А он уже начал испуганно крутить головой, до него наконец дошло, что мамы и папы больше нет рядом, он робко попытался вырвать ладошку из сжавшихся мертвой хваткой пальцев незнакомки, похожие на железные тиски. Спустя несколько минут я наблюдала, как соль в заливе игнорирует все физические законы и поглощает тело уже убитого мною мальчика.
Прошло пять лет, и ты приехал снова как старый побитый пес. Жена давно ушла от тебя, подала на развод, потому что каждая черточка на твоем лице напоминала ей об утрате. Она до сих пор винит во всем тебя — так ей легче цепляться за остатки рассудка. Впрочем, ты и сам охотно назначил себя виноватым. Вина — отличный паразит, она свила гнездо в твоей груди, она сжирает тебя каждую секунду, выгрызает внутренности, оставляет дыры в легких, а ты даже не думаешь бороться. Ты жаждешь конца, ты приполз сюда за смертью, потому что этот покой невозможно отыскать на дне стакана с дешевым виски.
Так что именно привело тебя обратно в Солтерс-Порт? Хочешь сигануть с обрыва, повторив выдуманный полицией маршрут своего сына? Или в твои руки попало что-то, указывающее на то, что смерть мальчика не несчастный случай? Ты хочешь что-то найти? Может быть, ты попробуешь найти меня?
Дополнительная информация: в наше время это может быть не очевидным, поэтому на всякий случай я уточню - заявка не в пару. Мелани действительно причастна к гибели очень многих людей в городе, в том числе многих детей, это ее долг. Она не чувствует ни раскаяния, ни вины, она точно знает, почему делает это. И она будет продолжать. Эта игра тяжелая, вы должны отдавать себе отчет и быть уверенным, что готовы морально к подробному описанию сцен насилия, в том числе над детьми и животными. За подробностями можно зайти в лс, даже если что-то захочется изменить, я готова к обсуждению.
